A-THEISM: Атеистический сайт Беларуси - Казимир Лыщинский

Казимир Лыщинский - белорусский философ-атеист

Воскресенье, 09 Декабря 2007 14:22

В Государственном воеводском архиве в Гданьске (ул. Валын Пястовскей, 5) хранится богатое собрание так называемых «recesow», или «Отчетов», о 100 вальных сеймах Речи Посполитой, и среди них пространный Отчет о Варшавском сейме, где судили Лыщинского по обвинению в атеизме. В Отчете очень много интересных сведений по делу Лыщинского, которые до сих пор не использовались ни в одной из печатных работ о нем. Среди авторов, писавших о Лыщинском, только один, а именно Готфрид Ленгних, основательно изучал Отчеты из гданьского архива и составил из них для себя два больших тома выписок. Краткое изложение Отчета об интересующем нас Варшавском сейме заняло у него девять листов. Но этот материал в своей «Истории прусских земель...» он использовал частично, посвятив делу Лыщинского менее четырех страниц (у Ленгниха страницы 290-293 – О.Л.).

Отчет написан на немецком языке с многочисленными вставками по-латыни и с меньшим количеством их на польском языке. Имя и фамилия лица, составлявшего .его, были тщательно замазаны чернилами.

Интересующий нас сейм начался в пятницу 17 декабря 1688 г. и закончился 2 апреля 1689 г. Даты, приведенные Владиславом Конопчиньским, а вслед за ним Зигмундом Вдовишевским, неточны. Всего было 78 заседаний очередных и одно — чрезвычайное, это значит, заседания проходили ежедневно, за исключением 14 воскресных дней и 14 — праздничных /.../ было заслушано выступление папского нунция Джакопо Кантельми (1640—1702) на внеочередном заседании, которое состоялось 23 января 1689 г.

По Гданьскому отчету, делу Лыщинского было посвящено 19 заседаний сейма. /.../ Отчет очень обширный и подробный, на его основе можно составить список более ста сенаторов и послов, принимавших наиболее активное участие в заседаниях сейма. Следует заметить, что это был бы список судей и лиц, присутствовавших на его процессе, т. е. тех, кто несет непосредственную ответ-ственность за судебное преступление, объектом которого стал Лыщинский, а также список свидетелей-очевидцев. От каждого из этих людей могут идти следы к рукописям, письмам, отчетам, дневникам, содержащим какие-то новые сведения о Лыщинском.

Из духовных сановников особенно часто в Отчете упоминаются архиепископ и кардинал Михал Стефан Радзеовский, епископы хелминский Казимир Опаленьский, инфлянский Миколай Поплавский, киевский Андрей Залуский, краковский Ян Малаховский, куявский Бонавентура Модалиньский, познанский Ян Станислав Витвицкий, пшемыский Ежи Альбрехт Денхофф, смоленский Евстафий Котович, виленский Константин Казимир Бжостовский. Все они требовали для Лыщинского смертной казни.

Среди светских сенаторов и послов лишь трое осмелились публично выступить в защиту Лыщинского, высказывались против осуждения обвиняемого на смерть. Имена этих троих вместе с кратким изложением их выступлений — наиболее важные сведения из Гданьского отчета, которые невозможно найти ни в одной из работ о Лыщинском.

В соответствии с Гданьским отчетом этими защитниками были:

1. Брест-литовский земский писарь Людвик Константин Поцей, впоследствии в 1722 г. ставший виленским воеводой.

2. Писарь литовский Андрей Казимир Гелгут, королевский секретарь, маршалек избы посельской с 1635 г., умер в 1711 г.

3. Воевода Смоленский Стефан Константин Пясечинский, посол от Браславского воеводства, умер в 1691 г. Как брест-литовский каштелян в 1672—1687 гг. он был, очевидно, лично знаком с брестским подсудком К Лыщинским.

Адвокатом, которого назначил Лыщинскому король (Ян III), был, по Гданьскому отчету, Илевич. Имя это уже известно из краткого Варшавского отчета о процессе. Но в нем шла речь о двух адвокатах (вторым был Витаковский), тогда как в пространном Гданьском отчете говорится только об одном адвокате, но зато о двух «обвинителях», причем второго называли «вице-обвинителем» (вице-обвинителем Литовским 1678—1792 гг. был Дионисий Романович).

Еще одна важная информация, которая касается периода написания сочинения Лыщинского «О несуществовании Бога». 18 февраля 1689 г. во время своего второго выступления защитник Илевич выдвинул аргумент, что нельзя говорить о «недавнем преступлении» (crimen recens) обвиняемого, поскольку сочинение свое Лыщинский написал 15 лет тому назад. Прокурор в своем выступлении от 25 февраля использовал этот факт против Лыщинского: если с момента написания сочинения прошло уже 15 лет, то у Лыщинского было достаточно времени, чтобы написать вторую часть с опровержением атеизма. Между тем все, что он написал, было «против Бога», а «за Бога» не написано ни одной буквы.

По Гданьскому отчету, дело Лыщинского стало рассматриваться 31 декабря 1686 г.

Казимир Лыщинский, брест-литовский подсудок, во время гродненского сейма был взят под стражу виленским епископом, так как некий Бжоска обвинил его в атеизме, а также в том, что написал на 13 тетрадях сочинение, содержащее множество богохульств, кощунственных высказываний, среди которых есть такие слова: «Бог не является творцом человека, а человек является творцом Бога, ибо творит себе Бога из ничего”. Это заключение под стражу брестское воеводство расценивало как действие противоправное и противоречащее уголовному кодексу (Nominem captivabimus hisi jure victum). Нельзя взять под стражу ни одного шляхтича до тех пор, пока не будет доказана его вина. В связи с этим воеводство рекомендует своим послам на сейме не приступать к рассмотрению других дел, пока нарушение закона не будет устранено.

В соответствии с данной инструкцией брестский земский писарь Поцей очень остро обличал духовенство, в частности, говорил о том, что оно угрожает шляхетской вольности и стремится к установлению в стране господства своего и испанской инквизиции, и рассматривал это не иначе как меч, занесенный иад головой шляхты. И, наконец, духовенство дошло до того, что только на основе доноса какой-то сомнительной личности, одного из шляхтичей вытащили из дома, бросили в тюрьму, лишив его движимого имущества. Это наносит ущерб их вольности и полностью противоречит законам, потому он не считает возможным дальнейшее рассмотрение дела, пока процессуально не будет решен этот вопрос.

Далее в Отчете дается краткое изложение выступлений других послов, которые доказывали, что по отношению к человеку, отрицающему существование Бога, действие закона (Nominem captivabimus) приостанавливается, и выражали удивление, что в лице Поцея атеист нашел себе защитника. Они говорили также, что Бжоска был «учеником» Лыщинского и может подтвердить свое обвинение под присягой. На что господин «писарь брестский» (Поцей) ответил: «У него не было намерения защищать атеизм, но он ставит под сомнение образ действия. Нельзя действия Лыщинского называть недавно совершенным преступлением, ибо тетради его были написаны много лет назад, а подсудок (Лыщинский) может представить свидетельства своего примерного образа жизни, и он готовился принять святое причастие. Не было у него никаких учеников, а Бжоска в течение многих лет был его близким приятелем, а затем написал на него ложный донос по злобе, поскольку должен был вернуть ему определенный долг»... (Гданьский отчет. С. 13в, 14а).

Это заявление также вызвало возражение послов. И, наконец, взял слово председатель палаты депутатов Станислав Антоний Щука. (Впервые из этого источника мы узнаем, что Щука не был пассивным свидетелем процесса, а активно выступал против Лыщинского...— А. Н.) Он говорил, что хотя его положение не позволяет ему примкнуть к той или иной партии, тем не менее он не может удержаться от поддержки тех, которые с истинной богобоязнью стараются защитить честь Бога, так как следует опасаться, что Высочайший уничтожит все их намерения, если останутся безнаказанными богохульства против его имени. Что же касается того, что подсудок не имел учеников, то ведь один был у него по крайней мере точно, и это тот, кто старается его защитить (Гданьский отчет. С. 14а).

Далее рассматривался вопрос о том, каким судом следует судить Лыщинского. Поцей предложил, чтобы его судили (Coram Ordinibus) в установленном порядке, а лучше всем сеймом. Это предложение было отвергнуто в основном из-за того, что его выдвинул Поцей, которого подозревали в том, что он этим хочет защитить Лыщинского. Ибо на сейме обвиняемый превратился бы в статиста, т. е. суд превратился бы в политическую дискуссию, и достаточно было бы одного либерум вето, чтобы отменить приговор и «плохой Лыщинский» мог бы избежать наказания. Посему решили, чтобы Лыщинский «в течение четырех недель» предстал перед сеймовым судом (ad Judicia Comitialia), в связи с чем была послана делегация к королю. В ее состав были избраны трое: от Малой Польши — Андрей Жидовский (краковский хорунжий), от Большой Польши — подчаший Выжеградский и от Литвы — виленский судья. Делегация от короля принесла ответ, что он поддерживает их решение и одобряет усердие, с которым послы борются за честь Бога.

3 января 1689 г. вновь взял слово «писарь брестский» (Поцей), чтобы выразить протест, который мог бы приостановить работу палаты представителей (izby poselskiej) до тех пор, пока он не получит удовлетворение за резкие слова, высказанные в его адрес. (Очевидно, он посчитал себя оскорбленным словами Щуки, назвавшего его «учеником» атеиста). Однако «утихомирили его ласковыми словами» и он отказался от своего протеста, тем более что виленский епископ (Бжостовский) заверил, что заключенный (Лыщинский) уже находится на пути (в Варшаву), чтобы предстать перед судом.

8 января коснулись дела гданьского теолога Самуеля Шелгвига, обвиняемого в издании в Гданьске брошюры, содержащей богохульства против девы Марии (имя C. Шелгвига (1643—1715) не упоминалось, но речь шла о нем, так как о нем сообщали Отчеты).

24 января «писарь литовский брестский» еще раз выступил по делу Лыщинского; поэтому обратились к королю с просьбой, «чтобы этот обвиняемый атеист был доставлен сюда и предстал перед судом».

25 января председатель палаты депутатов Щука упомянул в своей речи Лыщинского и обратился к королю с просьбой, чтобы он предстал перед судом, ибо нельзя оставлять безнаказанными его богохульства.

29 января выступил воевода серадский Ян Пенензек и высказал мысль о том, что заседания проходящего сейма не подходят для этого, поскольку Бог, трижды оскорбленный, отказывает им в своем благословении. Первое оскорбление Бога — атеизм, второе — ересь, третье оскорбление — иудаизм (незаконное строительство евреями новых школ). И прежде всего следует посоветоваться, каким образом покончить с этими тремя оскорблениями, нанесенными Богу (атеизм, ересь, иудаизм).

8 февраля выступил смоленский епископ Евстахий Котович, который поблагодарил короля за полученное епископство и потребовал наказания Лыщинского. «Никоим образом нельзя оставить безнаказанным оскорбление величия Бога, тем более что некогда так хвалили этот край: «Только в Польше нет чудовищ». Ныне же как можно быстрее следует выразить сожаление в связи с тем, что такое ужасное чудовище нашлось и посему нужно потребовать, чтобы это страшное преступление не осталось безнаказанным.

Уже многие люди заражены атеистическим ядом и, очевидно, что этим безбожным человеком стране будет нанесен больший ущерб, чем смогут возместить ревностные католики».

10 февраля, прервав председателя палаты депутатов Щуку, вновь взял слово «брестский земский писарь» (Поцей) и потребовал рассмотрения дела Лыщинского. В своей речи он резко осудил клир.

Поцею ответил познанский епископ (Витвицкий), который присоединился к мнению епископа киевского Залусского о том, что дело об атеизме следует рассматривать в церковном суде. Витвицкий обратил внимание на грамматические ошибки, допущенные Поцеем, сделав на основании этого вывод, что Поцей не изучал теологию, а потому ему не следует подавать голос в деле, связанном с атеизмом.

Поцей, конечно же, оскорбился и, несмотря на то, что его старались успокоить, отвечал очень резко. Это привело к такому замешательству, что пришлось прервать заседание.

11 февраля выступал хелминский епископ (Опаленьский). Он был удивлен, что дело об атеизме ведется с проволочками. Затем речь завел о Торуньском деле и сказал королю: «Либо нет короля, либо нарушаются законы». Эти слова были восприняты как оскорбление королевского величества. Разгорелся скандал, один из выступавших потребовал, чтобы епископ закончил свое выступление на коленях.

12 февраля Щука снова обратился к королю с просьбой начать дело Лыщинского и получил ответ, что дело будет слушаться во вторник (т. е. 15 февраля).

15 февраля (1689 г.) начался процесс. Первым выступил инфлянский епископ (Миколай Поплавский), добиваясь рассмотрения дела Лыщинского на церковном суде. В связи с этим завязался спор между светскими сенаторами и епископами. Светские сенаторы решили не принимать к сведению приговор церковного суда, и процесс начался снова. Слово взял литовский обвинитель (Симон Курович Забистовский. Имя обвинителя в отчете не названо). Лыщинский признал, что предъявленные рукописи написаны им, и обратился к королю с просьбой, чтобы его судили объективнее, чем в суде духовном, и чтобы определили ему защитника. На это король потребовал обвинителя спросить у Лыщинского, для чего ему нужен защитник, ибо, если он хочет его иметь для защиты атеизма, то такого не найдет.

Дальше в Отчете встречается другое, более пространное выступление Лыщинского, в котором между прочим Лыщинский сообщает, что его сочинение должно было называться «Диспут, в котором католик побеждает атеиста». Однако он написал только первую часть, содержащую аргументы атеиста (который и употреблял обращение: Nos athei — «мы атеисты»), поскольку некий теолог, которому он показал свою рукопись, не рекомендовал ему продолжать работу над ней.

Обвинитель бросил реплику, отвечая на которую Лыщинский попросил, чтобы ему вручили текст обвинительного заключения для того, чтобы он мог спокойно подготовиться к защите. Посовещавшись с сенаторами и послами, король согласился назначить Лыщинскому защитника (Гданьский отчет. С. 66б).

18 февраля литовский обвинитель повторил свое обвинение, а после этого выступил защитник Лыщинского — Илевич. Затем с ответными речами выступили обвинитель и его заместитель. Им снова возразил Илевич. Потом послы, избранные в состав суда над Лыщинским, приняли присягу, и начались выступления сенаторов. Духовные сенаторы требовали, чтобы обвиняемого судил церковный суд.

19 февраля выступали светские сенаторы. Наряду с другими было высказано предложение о передаче дела Лыщинского через нунция папе (римскому). Против этого возразил воевода бельский (Марек Матчиньский): «Не следует обращаться к римскому нунцию, а через него к папе римскому”. «Писарь литовский» господин Гелгут единственный высказался против суда над Лыщинским. Король решил, что дело ведется в соответствии с законом и может продолжаться.

23 февраля воевода познанский (Рафал Лещинский) обратил внимание на отсутствие порядка в ведении заседаний: начинается ведение все новых дел, тогда как ранее начатые не завершены. Он требовал продолжения дела Лыщинского. Ему ответил подканцлер коронный (Кароль Тарло), поясняя, что дальнейшее продолжение этого дела пришлось отложить на несколько дней из-за болезни обвинителя.

25 февраля произнес речь защитник Лыщинского, уличая доносчика Бжоску в клевете, а также в краже движимого имущества Лыщинского, совершенной им во время ареста. Он доказывал, что доносчик руководствовался не религиозным благочестием, а корыстью. Он также защищал Лыщинского от обвинения в атеизме (Гданьский отчет. С. 708 [Так в публикации – О.Л.]). С ответом на эту речь выступили литовский обвинитель и его заместитель, доказывая, что Лыщинский «выступает против существования Бога, его атрибутов, воплощения Спасителя, непорочности Богоматери, воскресения из мертвых и т. д. и т. п. И высказывал он это не в порядке обсуждения, а категорично, причем он представил не только чужие взгляды, но выражал и свое согласие с ними. Он писал все против Бога, и ничего — в его пользу. Правда, обвиняемый говорит, что в его сочинении не написано: «Я, Лыщинский, атеист”. Но, когда он говорит: «Мы атеисты», то тем самым он причисляет себя к ним, ибо тот, кто говорит в общем, тот ничего не. исключает; а кроме того, в одном месте он пишет: «Так как я теперь доказываю, что Бога нет», что не может быть понято иначе, а лишь как его собственное суждение. Если бы он в начале или в конце добавил хотя бы одну какуюнибудь букву, на основании которой можно было бы судить, что он не одобряет приведенные богохульные аргументы. Но ничего иного нет на 265 густо написанных страницах его сочинения. А ведь времени у него было достаточно, поскольку прошло уже 15 (или 25?) лет с того времени, когда он начал писать это, достойное осуждения, сочинение. И в течение всего этого времени никогда не раскаялся в содеянном и лишь теперь, под влиянием привычки к сладкой жизни или под страхом сметри, на словах начинает верить в Бога...» (Гданьский отчет. С. 77а, б). Господа обвинители хотели продолжать свои речи и зачитать различные выдержки, подлинные фрагменты из сочинения Лыщинского, но не смогли это сделать, потому что стемнело. Не смог также выступить с ответной речью защитник, ибо из-за темноты не смог прочесть свои заметки.

26 февраля господа обвинители кратко повторили содержание того, о чем говорилось накануне, и «зачитали различные выдержки, которые должны были служить выяснению дела». Им отвечал защитник. Обвинители выступили в третий раз, однако не сказали ничего нового, кроме того, что возражали против принятия присяги Лыщинским. Защитник хотел выступить в четвертый раз, но его прервали. Затем выступил Лыщинский с просьбой, чтобы его поместили в монастырь и дали время письменно подготовиться к защите, чтобы доказать свою невиновность. Но, если его признают виновным, он просит короля о милости перед сожжением на костре сократить его муки...— и на том замолчал (Гданьский отчет. С. 78 а, б).

Приступили к голосованию. Первым взял слово кардинал (Радзиовский). Он сказал, что адвокат весьма ловко защищал своего клиента, но вина его очевидна, и Лыщинский должен принять смерть через сожжение на костре и в таком месте, чтобы его могли видеть как можно больше людей. Впоследствии же на этом месте следовало бы поставить памятник, который заклеймил бы его преступление. После него выступали другие епископы, которые единодушно признали, что Лыщинский заслуживает смерти. Следует обратить внимание на выступление познанского епископа (Витвицкого), который повторил то, в чем сознался ему Лыщинский (Гданьский отчет. С. 79а). Епископ киевский (Залусский) предложил более суровое наказание: сначала отсечь Лыщинскому руку, которая писала богохульства, а затем сжечь его живым на костре, а пепел развеять по ветру. Однако епископ инфлянский (Поплавский) был за смягчение наказания, он предложил для смягчения мучения отрубить ему голову. На этом заседание закончилось, потому что стало темно.

28 февраля голосование продолжалось. Большинство высказалось за наказание смертью, но расхождения касались способа приведения приговора в исполнение. В отношении имущества обвиняемого: одни предлагали его конфисковать и половину отдать доносчику, другие же были против конфискации, утверждая, что его детям и так будет достаточно тяжело под гнетом бесчестия их отца, и при том считали противопоказанным награждать доносчика половиной имущества Лыщинского, ибо это можно рассматривать как поощрение к доносительству. Установку памятника посчитали лишней и даже вредной, ибо следовало больше заботиться о том, чтобы память об этом преступлении угасла навсегда. Здесь, по моему мнению, начинается наиболее интересный фрагмент Гданьского отчета, а именно: неизвестное до сих пор сообщение о защитниках Лыщинского. «Нашлось также несколько таких, которые считали, что обвиняемый не заслуживает казни. Первым из них был воевода смоленский (Стефан Константин Пясечинский), который заявил, что он не находит у обвиняемого закоренелости воли, учитывая его признание о том, что теперь он верит в Бога, а к тому же еще и потому, что достаточно настрадался во время длительного тюремного заключения, которому его подвергли в нарушение закона. Вторым был господин (Андрей Казимир) Гелгут, писарь литовский, который утверждал, что Лыщинского нельзя подвергнуть никакому иному наказанию, кроме положенного по закону, и в данном случае следует выбрать ту меру, которую сам Бог определял преступникам: «Не хочу смерти грешника, но желаю, чтобы жил и обратился». Не следует это понимать так, будто речь идет только о духовной жизни, принимая во внимание, что грешник должен жить для того, чтобы стать праведником. А так как после смерти не может быть никакого обращения, то нужно дать ему такую возможнссть уже в этой жизни (Гданьский отсчет. С. 72а).

Писарь брестский (Людвиг Константин Поцей) также заявил, что не следует казнить Лыщинского, поскольку его вина не доказана полностью. А поскольку духовенство нарушило основной закон, по которому никого нельзя подвергнуть тюремному заключению, прежде чем не будет вынесен приговор суда, то он требовал, чтобы в новом определении суда обвиняемому была возвращена свобода.

Еще кто-то советовал все дело отправить в Рим, но это предложение не нашло ни у кого поддержки. Король потребовал, чтобы доносчик вместе с шестью свидетелями присягнул в том, что он не нашел никаких иных сочинений обвиняемого, кроме представленных, и не скрыл ничего, что могло бы послужить защите обвиняемого.

Доносчик принес присягу 9 марта, а 10 марта Лыщинский публично признался в своих заблуждениях (Гданьский отсчет С. 886).

28 марта король приказал литовскому надворному маршалку огласить смертный приговор Лыщинскому. После чтения приговора к трону подошли познанский и инфлянский епископы с просьбой о смягчении суровости закона. Затем слово взял Лыщинский и попросил короля, чтобы при исполнении смертного приговора были сокращены его муки мгновенным ударом меча (momentaneo ictu gladii). Король созвал сенаторов и послов, делегированных в состав суда, и, посоветовавшись с ними, согласился удовлетворить просьбу Лыщинского о том, чтобы приговор был приведен в исполнение путем отсечения головы. Лыщинский поблагодарил его за эту милость, после чего его вывели и приступили к рассмотрению других дел.

30 марта 1689 г. перед полуднем смертный приговор был приведен в исполнение. Сначала Лыщинский сжег собственные сочинения, затем ему отрубили голову, останки казненного вывезли за город и сожгли... (Гданьский отчет. С. 131 а).

Итак, можно заключить, что рукопись Отчета о варшавском сейме 1688—1689 гг. на немецком языке является наиболее подробной из всех известных до сих пор письменных и печатных документов о процессе Лыщинского. Но для освещения взглядов Лыщинского, а следовательно, и для истории критики религии в Польше, наибольшее значение имеет рукопись из курницкой библиотеки с фрагментами из его атеистического трактата.

Источник: Памятники философской мысли Белоруссии XVII – первой половины XVIII в. Мн., 1991. С. 177 – 185.
Перепечатано в переводе с польского со статьи: Nowicki A. Studia nad Lysczynskim // “Euhemer”. № 4. 1963.

ПЯТЬ СООБЩЕНИЙ О ЛЫЩИНСКОМ ИЗ ПАРИЖСКОЙ «ГАЗЕТТ» 1689 ГОДА

О происходившем в Варшаве процессе над польским атеистом жители Парижа узнали из своей газеты в марте 1689 г., т. е. при жизни Лыщинского. Сообщения о процессе печатались в парижском еженедельнике «Газетт».

Сначала несколько слов о самом периодическом издании. Первый номер «Газетт» появился 30 мая 1631 г. Этот день принято повсеместно считать днем рождения французской прессы. Издателем «Газетт» был Теофраст Ренодот (Renaudot): врач короля Людовика XIII. После него ее издавал Исаак Ренодот, а с 1679 г.— т. е. тот период, который нас особенно интересует, Е. Ренодот. Во 2 пол. XVIII в. это издание стало называться «Французская газета» (“Gazette de France”).

Во времена Людовика XIV Франция очень интересовалась Польшей. Доказательством живого интереса польскими делами можно считать наряду с прочими и то, что сообщения под заголовком «из Варшавы» печатались почти всегда на первом месте, перед сообщениями из других городов Европы. /.../

В 1689 г. были опубликованы 5 сообщений о процессе Лыщинского в следующих номерах: в № 11 от 19 марта 1689 г.— сообщение от 4 февраля (с. 121), в № 12 от 26 марта 1689 г.— сообщение от 25 февраля (с. 139), в № 13 от 2 апреля 1689 г. сообщение от 4 марта (с. 325—326), в № 14 от 9 апреля 1689 г. сообщение от 11 марта (с. 157) и в № 17 от 30 апреля 1689 г. сообщение от 1 апреля 1689 г. (с. 193—194).

Из приведенных данных видно, что с момента сообщения из Варшавы до его появления в парижском еженедельнике проходил месяц. Имя Лыщинского не было упомянуто ни разу. Сообщения, которые публиковались в «Газетт», были очень короткими, но,несмотря на это, в них содержится по крайней мере пять таких подробностей, которых нет в известных рукописных и печатных отчетах о деле Лыщинского. Этот еженедельник не держал в руках никто из нескольких сот известных мне авторов о Лыщинском. /.../

В сообщении из Варшавы от 4 февраля 1689 г. читаем:

«Заключен в тюрьму шляхтич, обвиненный в атеизме, и допрошен в сейме. Он признался, что написал несколько сочинений, что у него были сторонники». /.../ № 11 от 19 марта 1689 г., с. 121.

В сообщении от 25 февраля:

«Сессия сейма началась сегодня рано утром для суда над шляхтичем, обвиненным в атеизме. Ему дано время на подготовку к защите”. № 12 от 26 марта, с. 133.

Сообщение от 4 марта:

«26 прошедшего месяца (февраля) продолжался процесс шляхтича, обвиняемого в атеизме. В свою защиту он не смог привести ничего иного, как только то, что намеревался опровергнуть все те положения, которые написаны, и что этот план был бы обнаружен в его бумагах, если бы тот, кто его обвинил, не присвоил бы и не уничтожил их. Потребовали, чтобы доносчик вместе с семью свидетелями присягнул в том, что он не утаил никакой рукописи. Этот способ принесения присяги является в той стране чем-то позорным и бесчестит семью (близких). Преступника приговорили к смерти путем отсечения головы, но сначала будут сожжены его сочинения, которые он будет держать в правой руке, а затем отрубят руку. Обвинитель был приговорен к штрафу за заключение шляхтича в тюрьму до приговора суда, поскольку такая практика противоречит закону (Nominem captivabimus). «Газетт» № 13 от 2 апреля, с. 325—326.

Сообщение от 11 марта:

«Вчера шляхтич, в отношении которого было доказано, что он атеист, публично с кафедры костела Св. Яна в присутствии короля, королевы и многочисленной свиты отказался от своих заблуждений. Он просил, чтобы его не сжигали на костре, поскольку боится, что боль может ввести его в искушение. Ему вручили его сочинение (речь, очевидно, идет о тексте отречения), чтобы он зачитал его вслух, но он не мог продолжить и его зачитал какойто ксендз». «Газетт» № 14 от 9 апреля, с. 157.

И последнее сообщение от 1 апреля:

«28 прошедшего месяца, шляхтич, который был признан атеистом, был доставлен в сенат, где ему был зачитан приговор, в соответствии с которым он должен собственноручно сжечь свои сочинения, после чего он сам .должен быть сожжен живым. Он признал, что не может жаловаться на суровость своих судий, ибо заслужил более суровое наказание. Однако, несмотря на это, он просит короля и сенат смягчить наказание, дабы не вводить его в искушение. Ему была оказана [милость], что после сожжения своих сочинений будет отсечена голова прежде, чем сожжено тело. Приговор должен был быть приведен в исполнение 29 марта, однако изза внезапно разразившейся бури, которая могла вызвать пожар в городе — где дома в большей части деревянные — исполнение его пришлось отложить на следующий день. Его ввели на эшафот, он сжег свои сочинения, затем отсекли ему голову, а тело бросили в костер». «Газетт» № 17 от 30 апреля, с. 193— 194.

Попытаемся теперь выделить те сообщения, которые неизвестны из других источников. Так, парижская «Газетт» сообщает, что:

1. Лыщинский признался в том, что у него были сторонники.

2. Доносчик, принося присягу, в результате которой Лыщинского приговорили в смерти, покрыл свою семью позором.

3. Тот, кто заключил Лыщинского в тюрьму, был приговорен к уплате штрафа за нарушение закона.

4. Лыщинский не дочитал до конца своего Отречения; текст отречения от своих атеистических взглядов прочитал за него какой-то ксендз.

5. Казнь была проведена с опозданием на один день из-за бури, которая могла вызвать пожар.

К сведениям этим нужно относиться критически, особенно к пунктам 1 и 3. Автор сообщений писал, очевидно, о том, что слышал в Варшаве. Кроме того, первое сообщение может быть распространено клиром для создания общественного мнения. Третье сообщение может возникнуть из-за того, что земский брест-литовский писарь (Поцей) по существу внес такое предложение, но неизвестно, было ли оно принято. В то же время нет оснований сомневаться в достоверности 2, 4 и 5 пунктов. В особенности важен 2 пункт, откуда следует, что люди, которые говорили с автором сообщения о деле Лыщинского, с пренебрежением относились к доносчику. Важен и пункт 4, который может в определенной мере пролить свет на невыясненный до сих пор вопрос.

Речь идет о следующем. Чтобы склонить Лыщинского к отказу от атеистических взглядов, ему обещали даровать жизнь. 10 марта он должен был отказаться от своих взглядов и получить отпущение грехов. Если он это сделал, то почему 28 марта объявлен смертный приговор, а 30 марта приведен в исполнение?

Из писем Залусского нам известно, что уговаривали Лыщинского очень долго и вначале безуспешно. Сам Залусский говорит, что он хотел, чтобы Лыщинский обратился к вере и жил, но у него было «алмазное сердце», которое лишь позже «смягчилось». То есть он согласился отказаться от своих взглядов, но в ходе отречения скорее всего запнулся (решил не отказываться от своих убеждений) — по аналогии с приписываемым традицией возгласом Галилея: Eppur si muove! Во всяком случае текст отречения был дочитан не Лыщинским, а каким-то ксендзом. И так оно, собственно, и было, ибо его приговорили к смерти.

Источник: Памятники философской мысли Белоруссии XVII – первой половины XVIII в. Мн., 1991. С. 186-188.
Статья Анджея Новицкого перепечатана с некоторыми сокращениями в переводе с польского по изд: “Euhemer”, № 4. 1963 (стр. 40-44).

ИГНАТИЙ ФРАНТИШЕК ЗАПОЛЬСКИЙ ОБ АТЕИЗМЕ К. ЛЫЩИНСКОГО

Существование Бога не доказано и не может быть доказано. Следовательно, Бог не существует. Это основное положение атеистов. /.../ И достопочтенный отец Игнатий Франтишек Запольский, некогда мой ученейший учитель по философии, затем по теологии, а после ректорства коллегии в Торуни — миссионер в Персии, где он и скончался в трудах в 1703 г., этот, повторяю, благочестивейший отец, в письмах к которому я расспрашивал о том, каковы те основы атеизма Казимира Лыщинского, в своем письме/.../ от 19 ноября 1698 года пишет так: «Следует заключить, что этот атеист господин Лыщинский все выводил из природы. Основа заблуждения этого атеиста отрицательная и положительная. Отрицательная: он утверждал и доказывал в своих писаниях, которые я читал и по повелению светлейшего короля Яна III коротко изложил в Гродно — «нет и не может быть никакого доказательства существования Бога»; и он старался решить вопросы, которые обычно ставятся всеми. Положительной основой было то, что Бог существует, что утверждается и нами; она включает сложности (запутанности), связанные с тайной св. Троицы и свободными деяниями Бога».

[Доказательство] существования Бога, которое утверждается христианами, содержит трудности (implicantias) . Ибо говорится — Бог один в природе, троичен в лицах, которые, однако, имеют совершенно одну и ту же природу. Говорится, что свободные деяния Бога, например: «Хочу сотворить Мир. Не буду создавать два солнца» в действительности являются проявлением Бога. Однако эти деяния не могут быть абсолютными, что и вносит осложнения; поэтому он сделал вывод, что Бога нет. Из письма, процитированного выше, ясно, какова на самом деле основа атеизма.

Источник: Памятники философской мысли Белоруссии XVII – первой половины XVIII в. Мн., 1991. С. 191.
Это фрагмент из сочинения: Gengeil J. Eversio Atheismi seu pro Deo contra Atheos libri duo. Brunsbergae, 1716. P. 17 – 18.
В «Памятниках…» он перепечатан с изд.: Nowicki A. Profili scelti di Pensatori polacehi Grzegosz z Sanoka – Kazimierz Lyszczynski – Jon Matejko. Napoli, 1976. P. 233.
(Епископ Бржостовский направил “Донос» Бржоски и выкраденные им тетради сочинения Лыщинского «О несуществовании Бога» ректору Виленской иезуитской академии Запольскому на заключение).

ИСТОРИЧЕСКОЕ И ПОДРОБНОЕ СООБЩЕНИЕ О ЗАКЛЮЧЕНИИ В ТЮРЬМУ И СМЕРТИ КАЗИМИРА ЛЫЩИНСКОГО, БРЕСТСКОГО ПОДСУДКА

31 октября 1688 г. виленским епископом был посажен в тюрьму в Варшаве брестский подсудок Казимир Лыщинский, обвиненный в атеизме. У него нашли несколько писаний, в которых он нападал на истинную сущность бога. Среди других порочащих бога высказываний нашли следующее: «Бог не является создателем человека, а человек является создателем бога, так как выдумал себе бога из ничего» [В подлиннике фраза дана по-латыни: «Deus non est creator hominis, sed homo est creator dei, quia deum sibi finxit ex nihilo”].

Против заключения Лыщинского в тюрьму выступал брестский земский писарь, который говорил, что привлекать к ответу шляхтича, преступление которого не было доказано, противоречит праву свободы. Он обвинил также духовенство в том, что оно хочет ввести испанскую инквизицию. Однако все единодушно и с большим усердием выступили против него и удивлялись, что такое явное преступление все же находит защитника; они добавляли, что тот, которого поймали на месте преступления, должен быть привлечен к ответу; поэтому лицо, отвергающее бога, теряет все права и не может пользоваться свободами дворянского сословия. Более того, известно, что многие из лиц дворянского сословия, которые обвинялись в оскорблении королевского величества, привлекались к ответственности, немедленно заслушивались и судились в земском суде и на сейме. Кроме того, ведь отвергает всякую свободу тот, кто отвергает бога, являющегося наиболее свободным из всех существ и источником всякой свободы. Наконец, да будет известно всем и каждому, что тот, кто впадает в ересь, платит головой. Но в данном случае это отвержение бога хуже всякой ереси, потому что еретик отступает только от церкви, богоотступник же совсем оставляет бога. Следовательно, здесь имелись все основания, чтобы это лицо было заслушано земским судом не позже, чем через четыре недели. Все же дело затянулось до 15 февраля текущего года, когда оно началось слушаться на публичном заседании. Обвиняемый Лыщинский ранее был привлечен к духовному суду присланным сюда лифляндским епископом и был им признан виновным и предан суду всего государства. Однако господа светские сенаторы не хотели считать приемлемым это действие духовного суда, полагая, что суд всех трех сословий должен пользоваться преимуществом; лишь после него обвиняемого следует предавать духовному суду, а не наоборот. В роли обвинителя выступал литовский инстигатор, который обосновывал свое заявление следующим образом. Обвиняемый написал книгу [состоящую] из пятнадцати тетрадей, в которых приводил доказательства против истинной сущности бога, позаимствовав их у языческих и других порочащих бога авторов и сделав такой вывод: «следовательно, бога нет» [Ergo non est Deus]. Все это он делал не в порядке спора, но решительно и утвердительно. Он часто повторял: «Мы, атеисты, так верим и так думаем». Когда он читал одного кальвинистского автора (если не ошибаюсь, Альстеда), который спорил с атеистами из-за бога, то на полях писал неоднократно: «Ошибается и болтает этот легковерный глупец». Далее он учил, будто таинство святого брака является только обыкновенной связью. Запрещение бракосочетания при кровном родстве не имело [для него] никакого значения; поэтому он свою дочь заставил сочетаться браком с одним из близких родственников; за это предстал перед духовным судом и был приговорен к отлучению. По этим всем причинам он привлекается к ответственности, так как атеизм является худшим из всех пороков; следовательно, виновник должен быть подвергнут соответствующему наказанию.

После того как обвиняемый просмотрел собственные писания и признал их своими, он дал следующий ответ: «Я признаю мощь бога и почитаю величие его помазанного наместника. Я почитаю того, кто является создателем, правителем и содержателем всего того, что есть в мире; но я, ничтожное, несчастное и бедное создание — ведь я наиболее несчастный из всех, потому что сейчас стою перед судом! Я ищу убежища у трона справедливости, у престола милосердия и прошу ваше королевское величество, чтобы со мною соизволили поступать здесь не так жестоко, как происходило перед духовным судом; там же доказательства, которые я мог представять для обоснования и подкрепления своей веры, не соизволили взять во внимание. Но поскольку я о таком важном деле не имею возможностн много говорить, так как мой язык присыхает к небу, то прошу ваше королевское величество оказать мне снисхождение и разрешить взять защитника». Однако удовлетворить эту просьбу не хотели будто бы потому, что не найдется такой юрист, который защищал бы и заступался за атеизм и который мог бы правильно объяснить и преподнести мнение обвиняемого о том, в каком именно смысле он составил свои писания; об этом лучше всех мог бы сказать сам обвиняемый. После этого Лыщинский продолжал говорить: «Я верю, что бог существует, и то, что я писал, то писал не от своего имени и не выражал этому своего сочувствия; я только желал опровергнуть все то, что было написано другими; все, что я здесь собрал, я думал опровергнуть в другой части, которую намеревался написать и дать в ней новые доказательства истинной сущности бога. То, что я добавлял: «мы, атеисты, так думаем», то это случилось потому, что я приводил слова высказывающегося атеиста. Относительно мнения об Альстеде, то я неоднократно удивлялся, что он приводил столь слабые и неосновательные доказательства в пользу бога; именно поэтому я отмечал те, которые не имеют никакой ценности. Сверх того, я не только родился и воспитывался в католической вере, но имею также истинные свидетельства христианского поведения и образа жизни. Но самое главное то, что у меня есть также прекрасные и твердые доказательства, которые не позволяют сомневаться в том, что я полностью признаю истинную сущность бога».

Когда некоторые пожелали их услышать, он привел следующее: «В каждом роде существ имеется наиболее совершенное существо: например, среди звезд наиболее совершенным существом является Солнце; в мире животных наиболее совершенным существом является человек; среди разумных существ наиболее совершенным существом является бог» [In omni genere Entium datur Ens perfectissimum exempli gratia: in genere Astrorum datur ens perfectissimum, quod est Sol; in genere Animalium datur ens perfectissimum, quod est Homo; in genere Entium Intellectualium datur Ens perfectissimum, quod est Deus]. В заключение он повторил просьбу, чтобы ему дали защитника по делу [Patronus causae]; это ему было, наконец, разрешено, но с таким условием, чтобы защитник представил свои соображения в течение трех дней. По истечении этих трех дней, а именно 18 февраля дело было возобновлено. Тогда защитник возразил против незаконного срока, обосновывая это тем, что обвиняемый был вызван в суд вопреки закону, чем был нарушен основной привилей [Ius cardinate] о том, что никто [из дворян] не может быть заключен в тюрьму без постановления суда. Весь этот день прошел в пререканиях и повторениях. Однако его королевское величество декретом лишило Лыщинского права отклонения незаконного срока [Exceptionem termini illegitimi], назначило ему срок 25 февраля для последнего и окончательного ответа.

На основании королевского распоряжения адвокат привел следующие аргументы: ввиду того, что его клиент был обвинен в атеизме и, следовательно, в ереси, то в свете этого первый [атеизм] должен рассматриваться относительно второй [ереси], как вид относительно рода [Tamquam species sub genere]. Для ереси требуются следующие две стороны: умственное заблуждение и упорство воли [Error in intellectu et pertinacia in voluntate], первое — начало ереси, второе — продолжение. На это обстоятельство церковь всегда обращала большое внимание, и перед теми, кто готов был отказаться от своих ошибочных мнений, никогда не закрывала врат прощения при условии наложения терпимого покаяния. Ни одной из этих сторон у обвиняемого не было; в своих писаниях он приводил только чужие мысли, не выражая своего согласия; он всегда придерживался мнения, что надо опровергнуть те доводы, которые приводили против бога, и доказать истинную сущность бога более убедительно. Если же он в разных местах писал: «мы атеисты», то это, как уже указывал сам обвиняемый, объясняется тем, что он вводил высказывающегося атеиста; нигде в его сочинениях нельзя найти: «Я, Лыщинский, так констатирую, или так думаю». Что касается Альстеда, то и это было так, как доказывал обвиняемый. Альстед заслуживал такой острой оценки, поскольку приводил часто неубедительные и ничтожные аргументы. Кроме того, нельзя лучше узнать мнение человека, как по внешним признакам, и отсюда следует следующее правило: действие добродетели зависит от акта веры, который направляет намерение [Actus virtutis dependet ab actu fidei, qui intentionem dirigit]. Лыщинский сделал много хорошего! Это должно послужить свидетельством его хорошего намерения. Он с молодости вел христианский образ жизни, усердно слушал мессы и проповеди и за несколько дней до заключения принимал участие в празднестве евхаристии; он щедро раздавал милостыню, хотел дать средства на постройку часовни и подготовил для нее строительный материал. Свои молитвы он всегда произносил с большим благоговением, а также письменно излагал разные благочестивые размышления; но они вместе с другими вещами были у него изъяты и теперь их не желают показать, чтобы усложнить обвиняемому защиту. Все воеводство дало ему свидетельство о благовидном образе жизни; Лыщинский начал писать свое завещание во имя св. троицы, поручая свою душу богу, а тело земле и т. д. Это все доказывает его душевное настроение, и все эти доказательства истинной веры должны ему помочь; ибо в делах, подлежащих наказанию, достаточен хотя бы один довод в пользу обвиняемого. Кроме того, мы живем сейчас во времена милосердия, и церковь, чтобы вернуть заблуждающихся на истинный путь, своей снисходительностью обыкновенно смягчает строгость, а не отталкивает несвоевременной суровостью. Обвинителю стоит задуматься над тем, что он усердствует больше, чем святая мать церковь. Хорошо известно, что против обвиняемого больше побуждает ретивость, чем любовь к богу, больше хитрость, чем усердие, с той целью, чтобы его представить в таком свете. Ибо если бы обвиняемый не потребовал от доносчика [Бржоски] известного долга, то тот не порвал бы с ним долго лелеяной дружбы. Наконец, обвиняемый прибегнул к королевской милости, которой больше к лицу оказать милосердие, чем прибегать к суровости. Предлагалось подкрепить его предыдущие намерения присягой. Обвинители возражали [говоря]: «Обвиняемый не может защищаться тем, что отличает праведного от еретика ввиду того, что между ересью и атеизмом большое различие: первая отступает только от церкви, второй полностью ее отвергает. Кроме того, из его произведений ясно вытекает, что у обвиняемого было также умственное заблуждение и упорство воли [Error in intellectu et pertinacia in voluntate]. Он излагал все это без выражения сомнения, а в виде утверждений. Он должен себя причислить к тем же (о которых говорит): «Мы атеисты», так как тот, который говорит что-либо в общем, ничего не исключает. Сверх того, он указал в одном месте: «следовательно, я теперь доказываю, что бога нет» [Sicut ego nunc Deum non esse probo]. Если бы он хотел от всего этого отказаться, то он, по крайней мере, отметил это хотя бы одним словом; но этого не случилось, и ничего неизвестно о тех богу угодных размышлениях, о которых упоминал адвокат; их никогда не нашли среди его писаний. Хорошие сочинения не являются достаточным свидетельством истинной веры; следует отметить, что их можно найти также у язычников и лицемеров. Завещание Лыщинского несовершенно и не подтверждено установленным порядком, между тем в руках имеется другое, которое может дать отрицательное сведение о его христианской вере, так как он завещал на богоугодные дела не больше трех флоринов в год; свое тело он не доверил земле, а приказал сжечь на костре и сам себе составил нехристианскую и богохульную надгробную надпись. Указанное различие судебных сроков до применения закона, во время его применения и во время оказания милости может относиться только к духовным делам. Усердие доносчика имеет целью только защиту божественной чести. Требуемая присяга не может быть разрешена обвиняемому потому, что он отвергает того, чьим именем должен присягать; более того, к присяге следует допустить доносчика, так как он имеет в свою пользу много доказательств. 'Королевская милость не может здесь применяться, так как слезы обвиняемого являются лишь вынужденными, чтобы смягчить королевское сердце; и да будет известно, что доброта без справедливости есть величайшая тирания». Затем стороны приступили к рассмотрению во второй, в третий и в четвертый раз, однако, кроме вышеуказанного, ничего нового не было вынесено.

26 февраля после того, как стороны снова предстали перед судом и все же ничего не могли решить, начал, наконец, говорить сам обвиняемый заплетающимся языком и в состоянии большого испуга; он был как бы глухой, который ничего не слышит и которому ничего неизвестно; и все же это его не оправдало; его адвокат привел различные доводы для его оправдания, хотя он сам мог бы сделать это лучше. Если бы ему была оказана милость [говорил Лыщинский], чтобы он мог в заключении в церкви составить письменно свою защиту, то он ясно доказал бы, что совсем не виновен, если его все же признают виновным, то он одновременно просит, чтобы суровость правосудия была смягчена добротой. Известно, что те, которые умирают естественной смертью на смертном одре, подвергаются различным искушениям; когда же ему по воле божьей будет вынесен суровый приговор, то он сомневается, сможет ли противостоять приступающим к нему искушениям; ведь тем, которые были приговорены к медлительной смерти, муки сокращались удушением, и только после этого их сжигали.

После того как он этими словами закончил свою речь, начали собирать голоса господ сенаторов; однако в тот день голоса подали только господа епископы. Среди последних было особо примечательно то, что познанский епископ добавил об обвиняемом, будто он высказался против самого себя, почувствовав угрызения совести [stimulos conscientiae] из-за искушений плоти. Чтобы освободиться от первого и без страха встретить последнее, он не мог придумать более удобного средства, как приобщиться в глубине души к тому, что управляет и напутствует совесть.

28 февраля до поздней ночи собирали голоса светских се наторов и послов. Все сошлись на том, что обвиняемый должен поплатиться жизнью путем сожжения. Некоторые увеличивали наказание предварительным сожжением руки, другие желали облегчить наказание снятием головы; немногие считали, что он должен быть приговорен к пожизненному заключению. Один полагал, что следует дело отправить в Рим. Король вынес решение, чтобы доносчик вместе с шестью другими [свидетелями] принес присягу в том, что он привлек обвиняемого суду не злоумышленно; что он у него не нашел больше никаких писаний, кроме приведенных, и ничего не утаил такого, что могло бы послужить для его защиты. Остальное было принято для дальнейшего обсуждения.

9 марта обвинитель Лыщинского с шестью свидетелями принес такую присягу против обвиняемого атеиста.

10 марта Лыщинский в Фарном костеле покаялся в своих заблуждениях. Предварительно лифляндский епископ произнес трогательную проповедь, тогда как Лыщинский на построенном для этого помосте стоял коленопреклонный перед алтарем. После проповеди господин епископ сел перед ним на стул, стоящий же при этом духовник читал покаяние, которое обвиняемый, заливаясь слезами, повторял вслед за ним. Затем господин епископ дал ему отпущение грехов, прибегнув к легкому бичеванию. Далее епископ сошел с помоста, а атеист оставался там еще некоторое время и, обратившись к народу, призывал бога, короля, сенат и всю республику [оказать ему] милость и милосердие. Когда он закончил свою речь, церемония завершялась торжественным шествием, на котором присутствовала королева с принцами и принцессами.

28 марта по делу обвиняемого атеиста литовским гофмаршалом был опубликован приговор следующего содержания. Лыщинский должен быть вывезен из города и сожжен на костре вместе со своими произведениями в руках. Имущество его будет конфисковано, дом, в котором жил, разрушен и место оставлено пустырем на вечные времена.

После чтения приговора перед королевским троном выступили познанский и лифляндский епископы с просьбой, чтобы несколько смягчить суровость приговора. Сам обвиняемый тоже начал говорить, пал на колени и проливал слезы, упрашивая, чтобы его не заставили умирать такой продолжительной и мучительной смертью, но от удара меча; это хорошо послужит делу его спасения, так как он опасается больших искушений, которые в таких случаях обыкновенно испытывает человек.

Это склонило королевское величество оказать ему милость, чтобы он был казнен путем отсечения головы.

30 марта был исполнен приговор следующим образом: на помосте, построенном на площади, Лыщинский сжег свою рукопись, держа ее на палке. Затем ему снесли голову и сразу после этого вывезли за город и труп сожгли дотла.

Во время казни он показал себя очень благоговейным и вполне подготовленным к смерти. Пепел был помещен в снаряд и выстрелен в тартарию.

Надгробная надпись (лат.), которую Лыщинский сам составил при жизни и о которой упоминается в вышеприведенных актах: «О путник! Не пройди мимо этих камней. Ты на них не споткнешься, если не споткнешься на истине. Узнаешь истину у камней: ибо даже те люди, которые знают, что это правда, учат, что это ложь. Учение мудрецов — сознательный обман» [...].

Из истории философской и общественно-политической мысли Белоруссии: Избранные произведения XVI – нач. XIX в. Мн., 1962. С. 286-293. (По изд. Ф.К. Новаковского; пер. с немецкого – Я.И.Порецкий)
«Сообщение» впервые напечатано в 1689 году под названием «Historische und ausfuhrliche Relation, von dem Gefangnis und Tode Casimiri Liszynski Podsedek Brzeski, weyland eines Polnischen von Adel, welcher am 15 febr. i tz tlauffenden Jahres 1689 vor dem Koniglichen Senat auft dem Reichs-Tage zu Warschau. Gedruckt im Jahr 1689 (место издания не указано).»
В 1841 году Ф.К.Новаковский перепечатал его в работе: “Zrzodla do dziejow Polskich” (t. II, Berlin).

РЕЧЬ СИМОНА КУРОВИЧА, ИНСТИГАТОРА ВЕЛИКОГО КНЯЖЕСТВА ЛИТОВСКОГО, ПО ДЕЛУ АТЕИСТА КАЗИМИРА ЛЫЩИНСКОГО, БРЕСТСКОГО ПОДСУДКА, ПРОИЗНЕСЕННАЯ НА ВАРШАВСКОМ СЕЙМЕ 15 ФЕВРАЛЯ 1689 г.

Перед лицом четвертого польского монарха, счастливо царствующего и дай бог так дальше [ему царствовать], я, выступая в этих прениях, по своему служебному положению вел дела по вопросу разных законов и действий гражданских и главным образом уголовных, о которых страшно вспомнить, ибо пришлось за них заплатить потопом гражданской крови. Это богу противное дело, никогда до этого неслыханное в польском мире, и пусть бы и далее о таком не было слышно! Дело, затеянное ничтожным созданием против создателя; мой ум и каждого, кто считает себя человеком, не может смириться с ним, так как я не могу заподозрить или найти упоминания о таком чудовище нигде, разве только об одном безбожнике Грамунда, итальянце по имени Лючилио Ванини (Lucilius Vaninus), осужденном тулузским парламентом и жестоко наказанном в 1618 г. [Курович допустил неточность. Джулио Ванини был сожжен в 1619 г. – Прим. публикаторов]. Так что в таком трудном деле, явно противоречащем божьему закону, направленном против самого господа бога, и, говоря по-человечески, не находя возможности защитить бога против столь чудовищного утверждения атеиста на основе какой-либо книги государственных законов, ни по статуту Короны, ни Великого княжества Литовского, я ссылаюсь на божий закон и христианское богословие, которое нас поучает: бог является сущностью из себя, в себе, через себя, несотворенной, бесконечной, непознанной, неизмеримой, вечной, необходимой, первоначалом всех вещей. Но кто достоин высказать или описать божьи свойства и приметы? Из божьего закона, из Ветхого завета видим ясно, что господь бог был, есть и будет вечно. Эта истина, вытекающая из веры, безошибочна. Она объяснена самим господом богом: «Я есть, каков есть»; и в другом месте: «Имя мое Иегова»; и в третьем: «Я есть Адонай»; а в четвертом месте еще достоверней божьим перстом на твердом мраморе написано: «Я есть твой господь бог, не будешь иметь чужих богов, кроме меня». Этому нас учит прежде всего сам закон природы в созидании, учит писанный закон Моисеев в уставе, данном народу, учит евангельский закон в прозрении и откровении о том, что существует бог, единый в святой троице, и будет существовать вечно. А хотя бы этого и не было, то на это указывают все основы и творения господа бога. Среди них небо с чудесными и едва понятными своими оборотами, с солнцем, луной, звездами и другими планетами. «Небеса воспевают божью хвалу и дела рук его возвещает небосвод». Показывает земля, сколь огромна тяжесть, подвешенная в небе на одном божьем пальце, а, говоря человеческим языком, в действительности — на слове, «Господня есть и земля и ее плоды, Вселенная и все, кто на ней живет». Один любознательный математик, не имея возможности это понять, хотел доказать, что земля движется, для этого подготовил в своей голове, то есть в математическом арсенале, разные приборы, желая землю сдвинуть со своего центра; но когда этого не сумел доказать, спрятал под плащ расчеты, а инструменты в печь бросил. И хорошо сделал, памятуя о предостережении умного царя, описанном в Ветхом завете и предназначенном для таких беспокойных голов: «Не будь слишком умным, чтобы случайно не оказаться глупцом»,—сказал Соломон. Глядя на вздутые ветром волны, человек мог бы подумать, что они немедленно затопят и зальют весь мир, но, докатившись до мелкого песка и берега, разбившись, они возвращаются обратно. «Ты начертил пределы морю, которых оно не сможет переступить». Что же может быть более очевидным и более ясным, чем то, что бог есть первоначало и создатель самого человека. А ведь нашелся такой испытатель величия бога, не доведи господь, в государствах вашего королевского величества, а также в Великом княжестве Литовском, в котором от основания святой католической веры никого до сих пор не было из шляхетского сословия, противопоставляющего себя столице Петровой и самому богу, кроме разве странствующих заморских догматиков и лжеучителей. Это первый и пусть был бы последний в польском мире еретик, который не только мысленно, но и перед судом совести согрешил; а когда речь идет об оскорблении бога, даже мысли следует карать; а он не словом, хотя и слово о боге высказать опасно, но, что более обидно, подлым писанием, изысканной едкостью слов, сколоченных из разных авторов и заморских атеистов, не простым или случайным утверждением, но, засев за свой пюпитр, как на чумной кафедре, диалектическими доказательствами, доводами, последовательностью и выводами обосновывал свои утверждения, делая из большего большие выводы, из меньшего меньшие; изощрял свой разум и стремился к тому, чтобы убедительно доказать миру то, при мысли и упоминании о чем содрогается ум, а христианские и языческие уста деревенеют. Ведь это он, представ в недоумении и тревоге перед божьим величием и его наместником милостивым королем, не моими устами, но дыханием чумного пара атеиста не как человек, а как чудовище, воскликнул: «А следовательно, нет бога, следовательно, нет бога!» [В тексте по-латыни – Прим. публикаторов.] Нет господа бога ни на земле, ни на небе? Ужасное дело, ваше величество, милостивый король! Я потому замолк сейчас, так как думал, что во время моего молчания, сразу же после того как я вымолвил: «нет бога», его сразу же поглотит земля, как Дафана и Авирона, или же немедленно постигнет смерть, как того, который нечестиво или неосторожно прикоснулся к господнему ковчегу. Но, не увидев этого мщения неба, я должен произнести такие слова, а скорее, воскликнуть: «О божье терпение, сколько раз подвергнутое испытанию, но до сих пор непоколебленное». Видно, чем позднее оно исчерпается, тем бывает тяжелее. Причина этого промедления, очевидно, та, говоря человеческим языком, что добрый господь бог, согласно установлениям сего мира, не желает сам быть судьей в своем деле и выбрал для этого дела в качестве судьи и мстителя в столь глубокой обиде вас, ваше королевское величество, нашего милостивого пана, высокий сенат и господ депутатов из рыцарского сословия. Пророк повелевает мне обратиться к вам с такими словами: «Я поставил вас стражами и судьями, чтобы вы проявляли заботу и судили». Эти слова можно применить к настоящему делу, и подобно тому как маленькие и далекие вещи кажутся близкими и большими, если смотреть на них через стекла, так оскорбление бога по сравнению с человеческой обидой должно быть в глазах каждого судьи, как гигант по сравнению с атомом. Итак, ваше королевское величество, вношу жалобу на атеиста, преступление которого недостойно человеческого имени, и о нем следовало бы умолчать, а не выявлять его. Я не хотел вспоминать его имени, чтобы будущие поколения не знали, что нашелся у нас такой, который не пощадил даже самого господа бога! Но если бы я и промолчал о страшном злодеянии, то его выдали бы немые дела, а по предписанию закона проступки следует раскрывать для покарания. Потому представляю перед вашим королевским величеством врага божьего, страшное чудовище и химеру, никогда до сих пор невиданную,— Казимира Лыщинского, брестского подсудка. Я обвиняю его в том, что он посмел на 265 листах не только представить господа бога как несуществующее творение фантазии, слепую случайность и столкнуть его с необыкновенной и недосягаемой высоты, но и посмел приписать власть и управление землей и небом естественной природе; самого же господа бога назвал выдумкой, чудовищем, пустой святостью, человеческим творением, сущностью, созданной в мечтаниях, не имеющей бытия, а тех, которые веруют в бога, назвал рабами божества, идолопоклонниками, создателями бога; учителей же святой католической веры, богословов — ремесленниками пустозвонства, пресмыкающимися змеями, слепцами, которые лгут, будто в темноте видят, называя их не наставниками, а соблазнителями, не философами, а обманщиками, защитниками глупостей, ошибок, устаревших уловок. Он безбожно срамил их, пером самого черта лживо писал бесчисленные богохульства против пресвятейшей троицы, против господнего воплощения, против непорочной девственности благословенной девы Марии, против воскресения из мертвых. Книгу свою, написанную догматически, при помощи силлогизмов, против существования и существа бога такими словами закончил своей рукой: «А следовательно, бога нет». Ergo non est Deus. А я заявляю: есть бог! Следовательно, да умрет атеи
ст! Об этом [Об атеизме Лыщинского – Прим. публикаторов] было донесено вскоре браславским стольником господином Бржоской виленскому епископу (Константину Бжостовскому). Ныне по воле пастырской, как и по своей служебной обязанности, я подал от имени доносчика на основании документов манифестацию, которую читаю перед лицом милостивейшего короля.

Перед фактом неслыханной под солнцем божьей обиды, невиданным выступлением ничтожества, покушавшегося на создателя, одеревеневшими от горя устами, окаменевшим от обиды языком, перед самим господом богом и всякой в этом подлунном мире верховной властью, духовной и светской, христианской и языческой приходится жаловаться и торжественно выступать пану Яну Казимиру Бржоске, браславскому стольнику, а с ним и всему христианству и всякому, кто считает себя человеком, против недостойного упоминания человека, поступок которого отвратителен как для христианского достоинства, так и для шляхетского звания. Имя его следовало бы умолчать, чтобы оно полностью погибло, ибо недостоин упоминания тот, кто забыл бога. Если же вспоминать его, то разве лишь для потомков о том, что в Польше родилось чудовище, которое нападает на самого создателя,— повторяю лишь для того, чтобы сообщить потомкам о поступке Казимира Лыщинского. Помилуй бог, он, некогда подсудок брестского воеводства, земский чиновник, родился в благородной христианской семье (пусть бы лучше такой не родился, счастливой была бы мать, если бы оказалась бесплодной). На святом крещении он дал обет через крестных родителей, что будет признавать бога и по-христиански верить в него, единого в святой троице; отрекшись от дьявола и всех дел его, он должен был служить единому создателю неба и земли. Однако он отступил от всего этого и совершил роковое преступление. Ох, почему же воды святого источника не обернулись девкалионскими ливнями и не затопили его на руках у крестных родителей! Правда, еще оставалась немалая надежда на честное, шляхетское воспитание, приобретенное наукой, так как врожденную горячность часто исправляет хорошее воспитание. Но кто мог ожидать, что Калигула, сын Германика, рожденный в лагерной (а здесь следует сказать — в христианской) дисциплине, окажется таким выродком, как это видно из повествования римского историка. И кто бы мог ожидать, что он [Лыщинский] когда-либо откажется от того обещания, которое на святом крещении от его имени было дано крестными; что в зрелом возрасте он станет бесплодным выродком. Сначала казалось большой радостью для родителей и благом, когда он, отказавшись от мирского из-за его обманчивости, ничтожности, тленности, вступил в святой орден общества. Иисуса. В этом богомольном ордене, оставаясь длительное время, он сам, обучая в школах, получил духовное посвящение; но по науськиванию духовного врага, выломавшись, как дикий вепрь, из святой обители и отказавшись от духовного сана, сразу же из лебедя превратился в ворона; тотчас этими же устами, которыми поучал божьему закону, начал злобно богохульствовать. Это вызвало божье проклятие, неотступно следующее, как тень за человеком, за теми, кто уходит из ордена; как следует из святого писания: «кто, приложив руку свою к плугу, оглядывается вспять, тот не достоин меня». Пал этот гнев и божья кара на беглеца из ордена. Он без колебаний предпочел в мире иное правило: счел единственным законом не соблюдать никакого закона. Это вскоре проявилось, когда из-за бешеного или болезненного вожделения попал в такое безумие, что, не имея возможности подчинить разум и возносящихся [? Так в публикации – О.Л.] к господу богу душевные силы, которые ставили перед его глазами творца всех вещей—первое начало,—посмел в сердце отрицать бога и явно, перед людьми, разнузданно говорить то, о чем страшно упомянуть, а ум содрогается выразить это на бумаге: что бога нет! О бешеная, неистовая и безумная людская надменность! Именно здесь ты показала, что наука часто рождает безумие. До чего ты дошла из-за нее? На какой ступени наглости ты остановилась? Когда ты, вытолкнув бога с неба и со всей Вселенной и лишив его величия, водворила на небе какую-то химеру, или сущность, не имеющую бытия, или слепую случайность и неразумно все приписала созданной природе и вечному ее сохранению. Какая же львица родила тебя в пещере, какое море тебя выбросило, зачатого из вспенившихся волн, что ты осмелился нанести богу такую рану, которая превосходит всякое понятие? Отсюда ясно, что нет ничего более пагубного, чем дерзкая наука. Довели его [Лыщинского] до этого языческие софизмы, чтение книг, запрещенных божьей церковью и изданных где-то за морем различными атеистами в адской типографии с участием самого Люцифера. Он до того начитался этих книг, что лишился разума, ибо, понимая мало, желал узнать много, но он не остановился на том, что сам стал безбожным атеистом. Его ожесточенность против бога нарастает, потому что такова особенность отступничества, что оно идет все дальше; [Лыщинский] начал явно заражать этой наукой, как ядовитой отравой, невинные умы молодых и зрелых людей. Хрюкая, как некогда Грилус, превращенный Цирцеей в свинью, он доказывал прелести свиней... Когда люди стали убегать от этой науки, как от поветрия, он обратился к другому способу. Этот безбожный учитель, а скорее, чудовище или страшилище природы, засел на кафедре порока и сразу же убрал из своей школы таблицу, на которой было написано, хотя и языческим писателем, но с мыслью о боге, по-христиански: «Когда среди философов поднимается вопрос об изучении природы богов, то лучше всего признать, что мы об этом ничего не знаем» [В тексте по-латыни: Optinum est, ubi inter sapientiae magistros de Deorum natura disquisitio venent fateri se nihil scire].

Он взял себе в помощники пенатов, мертвых свидетелей, принял тень за прислужника, вину за палача, отбросил бога как мстителя и судью, против которого осмелился (страшно и обидно говорить об этом и этим манифестом донести миру) начать какую-то новую гигантомахию и лживым пером исписать целые тома о том, что нет бога ни на небе, ни на земле! О урод, стократ заслуживший наказания! Как посмел ты так нагло выступить против своего творца, ты, ничтожное и слабое создание! Что [может быть] слабее человека, которого убивает один укус мухи! Это писание против творца Вселенной достойно не человека, а червяка! В каком черниле обмакнул ты свой слог? Видно, ты выжал в свою чернильницу желчь, жало, отраву и весь яд из ядовитых крокодилов, драконов, гиен, змей, ящериц, ужей, пауков и всех существующих пресмыкающихся, говоря с ожесточением, превосходящим всякую злобу, что нет бога, и изрыгнул из сердца и уст своих эту отраву на листы столь многочисленных тетрадей. Почему же ты, как заседающий в земских судах подсудок, депутат в трибунальских, секретарь в асессорских судах, по крайней мере по-человечески не задумался над тем, что перо многих погубило, а чернило не раз превращалось в слезы и что тот, кто колет пером, часто погибает от меча; а особенно ты не задумался над мудрым предостережением: «О, к несчастью, ты не избегнул пагубного для многих искусства писания!» [Из поэмы Клавдия Клавдиана «Война гигантов с богами» - Прим. в публикации.] Следовало ли так внезапно и поспешно отходить от Катехизиса, которому недавно ты сам обучал в школах, а также на улицах и рынках, утверждая, что существует бог единый в св. троице, есть [хорошая] и плохая вечность; а теперь ты отважился писать и утверждать прямо противоположное: что бога нет. Какой внезапный и подлый переход от добра к злу! [Не существует] ни ангелов, ни неба, ни ада, ни хорошей и плохой вечности, ни награды добрым, ни наказания злым! Как можно было это писать? Это противоречит даже язычнику Насону Овидию, писавшему по-христиански о последнем божьем суде: «Помни, что по воле судьбы настанет время, когда море и земля, потрясенное царство небесное сгорит и вся громада мира презратится в развалины» (Овидий. «Метаморфозы», кн. 1, строки 256—258). Ты опустошил небо, заселил место обитания бога химерами, разумные и бессмертные людские души сравнил со скотскими; ты спутал и смешал порядок управления всем миром, установленный самим господом богом в виде столь различных классов, властей и монархий, желая иметь мир без власти, города без начальников, народы без государей, храм без священника, капитолий без судьи; честные супружеские связи и девичий стыд превратил в одну естественную псарню путем свободной связи и разрешил всякое кровосмешение как естественный закон; это свое убеждение показал и осуществил на примере своей собственной дочери. Страшно вспомнить: он, первый наставник атеистов, сам распорядился и допустил, чтобы в таком близком родстве кровь с кровью соединить [Речь идет о том, что Лыщинский выдал дочь замуж за близкого родственника – Прим. публикаторов]. За это духовным мечом, как громом проклятия пораженный, до сих пор из-за господнего гнева гниет он, отлученный от божьей церкви. Новый и Ветхий заветы Лыщинский нагло считал баснями и выдумкой Христа и Моисея; но, не остановившись и на этой ступени, дальше которой злоба против бога не могла уже пойти, он утверждал, будто некоторые теологи так же думали о боге, как и он. Злостно клеветал, говоря, что [церковники] обманывают простой люд, пугая его адом, как отец пугает плохих детей розгой, чтобы сдержать от проступков, а чистилищем угрожают ради своей выгоды. Целые тома исписал подобными богохульствами, из которых лишь пятнадцать тетрадей досталось подавшему жалобу господину браславскому стольнику; большая же их часть вместе с другими книгами, хуже колдовских, остается до сих пор при обвиняемом, и их должны выявить на суде те, кого сей ядовитый учитель обучал и кого считал приверженцем своей вредной науки. Отсюда ясно видно, что черная желчь, стекающая с его пера, смешанная с бешенством, не пощадила самого бога. Трудно также забыть о том, как всю свою жизнь он явно насмехался над господом богом своими кощунственными исповедями и причащением, а также обманом и лживыми присягами в бракосочетании, будучи в должности подсудка и секретаря в трибунальских судах, умышленно скрыто обманывал и присягал не перед богом, а перед какими-то химерами; поэтому дела, которые он судил, вполне законно могли бы считаться сомнительными, так как они преподносились не человеком, но существом, подобным скотине. Во всех его делах пороки следовали один за другим. Если он проваливался, то каждый раз все с ббльшим позором. То, что он осмелился с более чем собачьим бешенством замахнуться пером и рукой на господа бога, зная, что перо и язык для многих были пагубными, по мнению всего мира, доказывает, что он омерзительный человек, вождь обреченных, чревоугодник, пример наглой дерзости и друг самого сатаны, змеиное яйцо, подложенное курице— одним словом, второй Асмодей, который будто бы замахнулся мотыгой на солнце, на этого владыку Вселенной; о нем в Ветхом завете царь, близкий сердцу бога, сказал, что он «основал свое царство на солнце». Ведь человеческое око на один солнечный луч не может смотреть не сощурясь, а тем более на солнце, большее чем весь мир! Как осмелиться взглянуть в глаза тому господу, в царстве которого само солнце является лишь подножием, и тем более можно ли охватить его пытливой, ничтожной человеческой мыслью?, Поэтому неудивительно, что он, повергнутый необъятной хвалой, дошел до такого безумия, что своей порочностью и жестокостью нанес большой ущерб святой религии. Она, выпестованная и выхоленная в течение стольких столетий в лоне своей матери — римской церкви, тяжело страдает потому, что в этом свободном народе, а особенно в христианском польско-литовском государстве, запятнана из-за одного выродка; весь христианский мир возмущается, взирая на это, и удивляется неслыханному делу, недоумевает из-за невиданной наглости и выражает справедливое мнение, что это преступление превосходит все, сколько их есть в мире. Ибо меньшими являются преступления, о которых, пожалуй, лучше бы не вспоминать: оскорбление королевского величия, отцеубийство, убийство матери, братоубийство, детоубийство, святотатство, вероотступннчество, арианская хула, колдовство, бунты, нанесение ущерба здоровью и славе ближнего и другие, которыми человеческое несовершенство может злостно и умышленно согрешить. Поистине велики перечисленные преступления, но они несравнимы с оскорблением бога, а следовательно, это преступление требует кары, превышающей наказания за все другие злодеяния, описанные в христианском праве, в котором никто нигде не может найти такое; ибо законодатели никогда не ожидали, и это не могло поместиться в уме человека, чтобы когда-либо человеком мог быть нанесен ущерб самому господу богу. Об этом преступлении само небо дало предостережение посредством появившейся несколько лет тому назад кометы — такого страшного среди других божьего бедствия; она была, согласно астрологам, предвестником этого отступничества. А секты больше всего разрывают государства, если власти им потворствуют. Из-за нескольких отступников до сих пор страдает божья церковь, а общество собственной кровью должно откупаться за это зло. Но чтобы эту отраву, испитую одним, многие не впитали в себя, надо зло уничтожить в зародыше путем принятия своевременного предупреждения — сурового судебного наказания, ибо тот, кто наносит ущерб богу, угрожает всем. Если бы не было быстрого или, упаси господь, никакого наказания, тогда на весь народ Литовского княжества падет эта римская катилинария. О недостойное человечество! Видно, чудовища живут у нас спокойно, и те, которые высмеивают добродетель и бога, нашли опеку в благоприятных законах, и их ничего не пугает. А ведь для мщения за такое отвратительное оскорбление бога вся природа должна бы возмутиться и бороться в защиту бога! Ангелы — оружием, воздух — призраками, сон — предсказаниями, сам господь бог — небесными отрядами, а архангелы, взяв себе в помощь усопших, громовержной рукой должны объявить войну! Чтобы такая великая обида разгневанного бога не послала наказа
ния всему государству, следует применить к безбожному атеисту следующее суровое наказание для удовлетворения божьего гнева: пусть земля не покроет прах того, кто осмелился посягнуть на небеса, ибо вождь проклятых своим поступком заслужил такого погребения. Итак, благородный инстигатор и доносчик требуют, чтобы за это столь отвратительное преступление, совершенное против самого бога, на виновника было распространено самое суровое наказание и приведено в исполнение без малейшей поблажки.

Таково, милостивый король, главное оскорбление, направленное против бога псевдонаставником безбожных атеистов, выраженное в прочитанном манифесте. Он виновен в оскорблении божьего величия, виновен в измене и заговоре против бога, виновен в богохульстве, виновен в оскорблении вашего королевского величия, ибо обида бога распространяется и на его наместника, виновен против христианской Речи Посполитой, в которой священные польские предки в костелах обнажали свое оружие во время чтения Евангелия для того, чтобы показать и заявить, что за бога и святую веру умереть готовы. Он виновен больше, чем в отцеубийстве, ибо убил общего отца неба и земли, из-за чего содрогнулась сама смерть, установленная для искупления человеческих грехов богом, а не против бога. О бешеная и неистовая злоба против бога, ты себе уже лишнее позволила, меру своего озлобления превысила, ибо сколько тетрадей — столько зарядов, сколько чернил — столько пороха, сколько предложений — столько ядер — одним словом, сколько слов — столько оскорблений выстрелено против бога! И потому не мне следовало бы стать на этом месте, а св. Михаилу и, замахнувшись обоюдоострым мечом над головой атеиста, воскликнуть: «Кто, как не бог?», чтобы тотчас не стало ни атеиста, ни дела.

Собрав вместе все преступления, [совершенные] беглецом из ордена, остающегося [так в публикации – О.Л.] до сих пор в духовном сане, и доказав его же писаниями, как он, безумный человек, зараженный более чем львиным бешенством, посмел возвести на бога такую клевету и заявить, что он не является богом, мне нечего больше сказать, как только этими словами заключить свое предложение: Богохульствовал! Зачем нам еще свидетели, если мы имеем его собственные сочинения и доводы: заслужил смерти.

Из истории философской и общественно-политической мысли Белоруссии: Избранные произведения XVI – нач. XIX в. Мн., 1962. С. 293-302. Пер. с польского – Ю.И.Пренская.
Там публикация по изданию М.Малиновского и А.Пшездзецкого: “Zrzodla do dziejow Polskich” (t. II, Wilno, 1844).

СУПЛИКА ЛЫЩИНСКОГО, БРЕСТСКОГО ПОДСУДКА, ПОДАННАЯ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ КОРОЛЮ ИЗ ВИЛЕНСКОЙ ТЮРЬМЫ В 1688 г.

Я, правоверный католик, верующий в единого в св. троице господа бога, воздающий хвалу своему создателю и верный подданный короля, наместника царя царей, господствующего над нами счастливо по его милости, помещик брестского воеводства, ныне ложно из ненависти обвиненный, как неверующий в бога нечестивым человеком, который сам подлыми поступками отрекается от бога. Он измышляет, будто я находился в таком заблуждении отказа от веры, которого не могли допустить ни моя совесть, ни воля, ни ум (ибо я никогда не лишался ума). Здравый рассудок каждого человека возмущается и тревожится, допуская и, более того, позволяя себе высказать мысль о том, что нет бога. Какое существо может отрицать создателя? Как выступать против бытия того, благодаря которому вообще мы существуем, живем и сознаем себя? Поистине безумец сказал в своем сердце: нет бога! Но, видно, [и он сказал], сомневаясь в этом, ибо невозможно осмелиться высказать такое мнение без какого-то естественного отвращения, без боязни бога в глубине сердца. Я признаю, конечно, свой проступок в том, что осмелился писать о недоступной мне области, которая превысила мое понимание, ибо то, что является божественным, следует, скорее, покорно почитать, а не исследовать. Но я писал не прямо против бога, а лишь о боге; мои недруги объяснили это в худшем смысле и, многое извратив, представили как атеизм. Из-за этих писаний, которые будто были полностью моими, я был лишен чести и имущества. Невозможно, однако, чтобы эти мои писания полностью не были извращены, ибо замечания, которые я делал частным образом для себя и для представления какому-либо теологу, не являются ни правилами, ни догмами, ни исповеданием, а лишь обыкновенным спором. В нем я излагал с набожной целью причины, сомнения и доводы против аргументов теолога, представляя как бы на сцене тех, кто сомневается в боге, споря с теми, кто выступал против атеистов. Это, однако, не мои мнения и сомнения, а тех, которые иногда осмеливаются усомниться в господе боге. Я высказывался ие от себя, а от их имени, высказывая их мнение, но без своего согласия, без всякого сомнения в уме своем о господе боге, без всякого одобрения. Излагая аргументы тех, кто впал в сомнение, я не выступал против бога, а лишь против доводов теолога, которыми он пользовался для доказательства существования бога. Таким образом, в моих писаниях обыкновенное рассуждение, а не (сохрани господь!) отрицание существования бога. Я спорил против вышеприведенных доказательств, а не против существования господа бога, ибо предполагал (но не выражал с этим согласия), что доводы этого теолога о возможности доказательства существования бога недостаточны и поэтому они не свидетельствуют ясно, что можно доказать существование бога. Но из этого не следует, что бога нет, ибо есть и могут быть найдены иные доводы, которые ясно и достоверно доказывают существование бога. Сам мир показывает здравому разуму своего творца и дает основавия в откровении для веры в него. Таковы мои рассуждения, добрая мысль и благочестивые намерения и невозможно, чтобы они не были извращены и объяснены в превратном смысле подавшим на меня жалобу доносчиком о том, будто я восставал против бога и, движимый безбожным стремлением, высказывал сомнения. Я, находясь дома, ни о чем не зная, обвиненный без оповещения, без доказательств был схвачен, ограблен и посажен в тюрьму, и я тем более несчастный узник, что невиновен. Потому подаю эту покорнейшую просьбу королевскому величеству, молю о милосердии и снисхождении, которым господь бог ваше величество украсил, чтобы меня ты, как милостивый пан, не отдал под суд только одному духовному суду, собранию епископов, которые, как говорят, судят только по канонам, в общем порядке [Summario processu], но чтобы меня, вы, ваше королевское величество, сами судили, если есть за что, на сейме, или по крайней мере на полном собрании совета сената, в котором заседали бы светские сенаторы. Суди меня, государь! И выяви мое преступление, освободи меня от человека нечестного и предательского, так как я уповаю на господа бога; там моя невиновность будет доказана, будет выяснена моя вера в бога перед лицом справедливых свидетелей, которые дадут правильные показания о моей жизни и нравах, не извращенные пристрастием, не разжигаемые клеветническим доносом. Падаю лиц с мольбой о вашей защите, чтобы вы, покрыв меня щитом светлейшего и святейшего величия, позволили предать меня более снисходительному милосердному суду, на котором я мог бы снять с себя столь отвратительное обвинение и облачиться в свою невинность. Я умоляю вас о снисхождении и взываю к вашему величеству, моему милостивому государю, с рыданием и стенанием. Вашего королевского величества наиболее отверженный и несчастный, из свободного ставший узником, подданный Казимир Лыщинский.

Из истории философской и общественно-политической мысли Белоруссии: Избранные произведения XVI – нач. XIX в. Мн., 1962. С. 302-304. Пер. с польского – Ю.И.Пренская.
Там публикация по изданию М.Малиновского и А.Пшездзецкого: “Zrzodla do dziejow Polskich” (t. II, Wilno, 1844).

ФРАГМЕНТЫ ИЗ ТРАКТАТА КАЗИМИРА ЛЫЩИНСКОГО «О НЕСУЩЕСТВОВАНИИ БОГА»

1) Заклинаем вас, о богословы, именем вашего бога; разве вы этим не гасите свет разума, не отнимаете солнца у мира, не опрокидываете с небес вашего бога, когда вы приписываете богу невозможное, противоречивые черты и свойства бога (4, 24—28) [Цифры в скобках обозначают страницы и строчки рукописи].

2) Человек — создатель бога, а бог — творение и создание человека. Таким образом, люди — творцы и создатели богов, и бог является не действительной сущностью, а [творением] разума и к тому же химерическим; поэтому бог и химера — одно и то же (11/32—36).

3) Религия установлена людьми неверующими, чтобы им воздавали почести... Вера в бога введена безбожниками. Страх божий внушен не имеющими страха для того, чтобы [их] боялись. Вера, которую считают священной, — это человеческая выдумка. Учение, будь то логическое или философское, которое кичится тем, что оно учит истине о боге, ложно. И, наоборот, то, что осуждено как ложное, есть правдивейшее (11, 37 и 1—5).

4) Лжемудрецы обманывают простой народ, опутывая его лживой верой в бога и поддерживают ее таким образом, что даже если бы мудрецы захотели его [народ] освободить с помощью истины от этого угнетения, то их [т. е. мудрецов] подавляют при помощи [самого же] народа (12, 6—10).

5) Однако мы не находим ни в нас самих, ни в других этого веления разума, укрепляющего нас в откровении божьем, ибо если бы оно в нас было, то все бы согласились, не сомневались и не возражали бы против писания Моисея и Евангелия (которое ложно) и не было бы различных изобретателей разных сект и их приверженцев - магометан и т. д. и т. п. Однако об этом не знают и подвергают это сомнению, а также высказывают противоречивые мнения не только несмышленные, но и мудрецы, которые путем правильного рассуждения, так же как и я, доказывают противоположное. Следовательно, бога нет (12, 11—20 и 23).

Источник: Из истории философской и общественно-политической мысли Белоруссии: Избранные произведения XVI – нач. XIX в. Мн., 1962. С. 285-286. Пер. с латыни.

Впервые опубликованы в изд.: Nowicki A. Piec fragmentow z dziela “De non existentia Dei” Kazimierza Lyszczynskiego (wedlug rekopisu Biblioteki kornickiej, № 443). // “Euhemer”, Przegland religioznawczy, Warszawa, z. 1, № 1, listopad-grudzien, 1957.

Другой вариант перевода (Памятники философской мысли Белоруссии XVII - первой половины XVIII в. Мн., 1991. С. 189):

1. О, богословы, клянемся Вашим Богом, что именно Вы гасите свет разума, похищаете солнце у мира и свергаете с небес Вашего Бога тем, что приписываете Богу невозможное, наделяя Бога противоречивыми атрибутами и предикатами.

2. Человек — творец Бога, а Бог — создание и творение человека. Таким образом, люди являются создателями и творцами Бога; а Бог — не реальное существо, а вымышленное, и к тому же химерическое; следовательно, Бог и химера — одно и то же.

3. Религия создана людьми без религии. Благочестие выдумано людьми, чтобы им поклонялись как Богу. Страх перед Богом внушен теми, кто его не боится, чтобы их боялись. Вера, о которой говорят, что она от Бога, является человеческой историей. Ложной является логическая, или философская, наука, которая кичится тем, что учит о Боге правильно, и, наоборот, наука, осужденная как ложная, самая истинная.

4. Простой народ в угнетенности своей обманут более расчетливыми людьми (sapientioribus) выдуманной верой в Бога, и эту его угнетенность они так сохраняют, что если бы мудрецы захотели его от этой угнетенности освободить, открывая истину, то они этим народом и подавляются.

5. Мы не находим ни в нас самих, ни в других голоса разума, убеждающего нас в откровении Бога, ибо если бы он был в нас, все бы согласились и не возражали против книг Моисея и Евангелия (которое ложно), и не было бы различных создателей множества сект и их последователей — магометан и т. д. и т. п.

Но зов этот неизвестен, и не только вызывает сомнения, но и отвергается как несведущими, так и мудрецами, которые доказывают правильным рассуждением обратное, что и я доказываю. Следовательно, Бога нет.

ЭПИТАФИЯ КАЗИМИРУ ЛЫЩИНСКОМУ, СОЧИНЕННАЯ ИМ САМИМ

Эй, путник! Будь внимателен,
Проходя мимо этих камней.
Ты их ничем не осквернишь,
Если не погрешишь против истины.
Учись у них истине.
Даже люди, которые знают, что есть истина,
Учат, что это ложь.
Благоразумное учение мудрецов — обман!

Источник: Памятники философской мысли Белоруссии XVII – первой половины XVIII в. Мн., 1991. С. 190.

Добавить комментарий

Есть, что сказать? Отлично! Но, оставляя комментарий на нашем сайте, помните:
1. Комментарий должен быть четким, лаконичным и нести конкретный смысл.
2. Каждый комментарий должен соответствовать теме обсуждаемой новости или статьи.
3. Старайтесь быть грамотным и соблюдать правила пунктуации.
4. Не злоупотребляйте нецензурными выражениями.
5. Не устраивайте дискуссий. Хотите поспорить? Пожалуйста, только пишите на форум.
6. Не занимайтесь рекламой сайтов и распространением спама через комментарии.
7. Общайтесь на языке, понятном большинству посетителей сайта.

JComments

Комментарии

Добавить комментарий